Григорий Климов. Имя мое Легион

Глава 16. Потерянный рай

Женщина – это инструмент,
которым дьявол пользуется,
чтобы овладеть нашими душами.

Святой Куприян

Однажды вечером Борис сообщил Нине неожиданную новость, что его переводят на другую работу. И к тому же за границу. Было видно, что работа в доме чудес ему надоела и он рад уехать. Оказывается, дурацкая работа в доме чудес была только тренировкой и подготовкой для какой-то другой, более важной работы.

Теперь же его отправляют в Вену. После постройки Берлинской стены центр европейского шпионажа перекочевал из Берлина в Вену. Кроме того, Вена стала теперь центром международных европейских организаций. В связи с этим там увеличивается состав советского посольства. Кстати, князь Котик Горемыкин и его жена, княгиня Лиза, тоже в Вене. До отъезда Борису оставался только один месяц.

– Давай поженимся, – сказал он, – И едем вместе. Ведь нельзя же всю жизнь только целоваться. Нина наморщила лобик:

– Да, конечно, с княгиней Лизой тебе было веселей. Ночки – как арабские сказки. А утром она приходила на работу и все это рассказывала. Со всеми подробностями. Нарочно, чтобы меня позлить.

– Ага, значит, это правда!

– Что?

– Серафим Аллилуев уверял меня тогда, что ты в меня влюблена и ревнуешь меня к Лизе. И что ты даже в подушку плакала. Но тогда я этому не верил.

– Ах, все это такое идиотство, – махнула рукой Нина. Потом она сменила гнев на милость:

– Впрочем, Лиза дает тебе самые блестящие характеристики. Говорит, что у тебя есть только один существенный минус...

– Какой?

– ...Что ты нормальный человек, загадочно усмехнулась монна Нина.

А насчет женитьбы Нина решила так:

– Знаешь что? Давай пока обручимся. Но так, чтобы никто не знал.

– А зачем это скрывать?

– Да, знаешь, у папки это... черная меланхолия. Если он узнает, его удар хватит.

“Ох, опять этот старый ревнивец”, – подумал Борис.

– Только имей в виду, – погрозила пальчиком Нина, – обручимся, но... ничего больше.

Когда они пошли выбирать обручальные кольца, Борис хотел заказать простые и гладкие, но Нина запротестовала:

– Нет, нет, это слишком просто. У нас так просто не будет.

И она выбрала граненые кольца с острыми углами, слегка смахивающие на терновый венец. А обручение она решила устроить на квартире Бориса.

– Кого ты хочешь пригласить? – спросил он.

– Никого. Они только будут завидовать нашему счастью и потом сплетничать. А я про тебя уже столько наслышалась, что и так уши вянут.

В день этого тайного обручения Нина пришла к Борису сразу после работы и принесла жениху подарок – запонки в форме сценических масок: одна смеется, а другая плачет.

– Мне грустно потому, что весело тебе, – объяснила невеста. – Или наоборот.

Потом она порылась в сумке и вынула маленький, позеленевший от времени медальон:

– Это тоже тебе. Это, знаешь, когда дедушка брал бабушку. Он, кажется, золотой. Почисть его зубной щеткой.

Борис откупорил бутылку шампанского. Надев свои новые обручальные кольца, они расположились на диване и строили планы на будущее. Увидев на пиджаке Бориса маленький спортивный значок, Нина улыбнулась:

– А у меня тоже есть значок. – Она приложила пальчик к подбородку, – Посмотри...

С левой стороны на подбородке девушки был небольшой круглый шрам, величиной так с монету. Шрам этот, видимо, был глубоким, так как тело в этом месте опускалось, как пустое, а кожа слегка сморщилась и побелела, как после зарубцевавшегося ожога.

– Что это такое? – спросил он.

– В детстве у меня здесь было родимое пятно, – объяснила Нина. – Но слишком большое и черное. Когда мне было восемь лет, папка испугался, что это будет портить мою внешность. Ну, пошли к доктору и вырезали. Но эта штука оказалась очень глубокая. И, чтобы вырезать с корнем, пришлось резать до кости, а потом еще прижигать ляписом. Поэтому и след остался.

Борис медленно потягивал свое шампанское.

– У меня и еще одно такое пятно есть, – честно призналась Нина. – Сейчас я тебе покажу.

Она расстегнула кофточку, опустила лифчик и деловито, как на медосмотре, обнажила правую грудь. С очаровательным бесстыдством она полюбовалась сама собой и ткнула мизинчиком:

– Видишь...

Чуть пониже соска было черное родимое пятно величиной с хорошую черешню. Не слишком большое, но и не слишком маленькое. Жених протянул было руку, но невеста хлопнула его по пальцам:

– Ты что, глазам не веришь? – Она застегнула кофточку. – Товар лицом, без обмана. Это я тебе нарочно показываю, чтобы ты потом не говорил, что я от тебя что-нибудь скрывала.

Несмотря на все Нинины шалости, обручение получалось немного натянутое. Борис молчал и словно вспоминал что-то. Нина положила ему голову на плечо:

– Что это у тебя такой скучный вид? Впрочем, с княгиней Лизой тебе было, конечно, веселей. А я, дура, тогда в подушку плакала.

Она посмотрела на золотые часики, которые ей подарил Борис, и сладко зевнула,

– Ну что ж, хорошего понемножку. Поехали домой. На следующий день Борис заехал в дом злого добра, где под золотым петушком обитал красный папа Максим Руднев. В кабинете Максима было тихо и пусто. В аквариуме на письменном столе плескались глупые золотые рыбки. С легкой досадой на душе Борис, как Фома Неверный, опять полез по средневековым книгам про Бога, дьявола и нечистую силу.

Вот ученые иезуиты сообщают, что Бог – это очень просто, это просто любовь. Ладно, допустим. Но доказательство этой аксиомы иезуиты берут из обратного. Вот посмотрите, например, на ведьм и ведьмаков. Подписывая договор с дьяволом, они платят за это высшим божеским даром, даром любви. Поэтому они якобы совершенно не способны любить. Ни в прямом смысле, ни в переносном. Ни так, ни этак. Ни телом, ни душой.

Хм, и Нина судорожно жалуется, что она хочет любить, хочет, но... Словно ей что-то мешает. Щебечет, захлебываясь, про какую-то другую любовь, но... что-то скрывает и недоговаривает. Так что же? Считать Нину только поэтому ведьмой?

В справочниках по сатановедению стоит, что договор с дьяволом может быть на несколько лет или на всю жизнь и что подписывается он кровью: “Иногда, в случае тех, кто еще молоды, договор заключается на короткое время, но потом он всегда возобновляется”.

Сбоку приписка рукой красного папы Максима Руднева: “Это фрейдовская “девическая влюбчивость”, которая якобы совершенно безопасна”.

Итак, отец психоанализа – папа Фрейд говорит совсем не то, что средневековый папа Иннокентий Восьмой и его ученые монахи. Кому из них верить? Средневековым суевериям или современной науке?

Однако средневековые монахи не сдавались. Они утверждали, что после подписания договора с дьяволом этот хитрец старается припечатать на теле ведьм и ведунов свою специальную печать – “особенно на тех, от кого он ожидает постоянства”.

Эта печать дьявола или метка ведьмы представляет собой нечто вроде черного или красноватого родимого пятна различной формы и оттенков. Иногда в этом месте тело опускается как пустое.

Ага, вот оно – в этом месте тело опускается как пустое! Просто средневековые красотки, так же как и Нина, вырезали свои родимые пятна. Вполне естественно. А ученые монахи называли их ведьмами и отправляли на костер.

“Это потому, что монахи женщин не любят, – думал Фома Неверный. – Но я-то не монах!”

Все это самые обычные родимые пятна, пигмент на коже, у одних больше, у других меньше. Вон у комиссара Соси Гильруда не то что пятно, а весь бок черный, как у негра. Хорошо, что Сося не родился в средние века. А то поджаривался бы он на костре инквизиции.

Фома Неверный пробежал глазами по писаниям Роберта Хинка, настоятеля церкви в Аберфойле, который в 1691 году в своем трактате “Тайное содружество” писал так: “Печать дьявола у женщин ставится чаще всего в самых укромных местах – на груди или половых органах”.

“Тьфу, черт! – подумал Борис. – На груди – опять совпадение”.

Значит, с такой меткой на груди в средние века Нина тоже попала бы на костер. Хорошо, что она родилась в 20 веке, когда миром правит не папа Иннокентий Восьмой, а добрый папа Фрейд.

Быстро летит время, а особенно когда люди влюблены. Нужно было уже готовиться к отъезду, и Борис предложил Нине переговорить с родителями. Но она решила, что лучше сделает это сама.

– Приезжай завтра к нам на ужин, – сказала она. – Там мы все и обсудим.

В переулке Энтузиастов атмосфера была немножко напряженная. Милиция Ивановна накрывала стол к ужину и старалась не смотреть по сторонам. Акакий Петрович, как обычно, дремал в своем продранном зеленом кресле, зажав в кулаке баночку с пилюлями против меланхолии.

В ожидании ужина Нина поманила жениха в свою комнату. Ту самую, которая раньше запиралась от него так тщательно, словно там мастерская фальшивомонетчиков. Закрыв дверь, Нина села на кушетку, поджала под себя ноги и сразу приступила к делу:

– Я люблю тебя, Борькин, и хочу быть твоей женой. В этом нет никакого сомнения. Но перед этим нам нужно еще о многом поговорить...

– О, конечно, – согласился жених.

– Так вот... Первое... Перед тем, как жениться на мне, ты должен считаться с возможностью развода.

– Откровенно говоря, об этом я не думал.

– Так вот, подумай.

– Но почему?

– Я очень и очень требовательна к себе и моему мужу. И может быть, мы не сойдемся характерами. Теперь второе. Как ты думаешь обставить свою... или, скажем, нашу квартиру в Вене?

– Ну, это мы решим совместно.

– Хорошо. Как насчет спальни?

– О, на этот счет не беспокойся. В Вене есть прекрасные двуспальные гарнитуры.

– Вот этого-то я и боялась. Ни в коем случае! Категорически!

– Но почему?

– Это ужасно безвкусно! И старомодно, и непрактично. И вообще глупо. Кроме того, я люблю свободу.

– А как же ты хочешь?

– Сделаем в смешанном стиле. Модерн!

– То есть?

– Так, чтобы спать в отдельных комнатах. И будем ходить друг к другу в гости. То ты ко мне, то я к тебе. Как все культурные люди. Понимаешь, чтобы у нас была свобода. Во всяком случае, на первое время. А там посмотрим.

Пока Нина планировала их будущую жизнь, жених сидел рядом и любовался ею. Вот оно, так близко: высокая девичья грудь, тонкая талия, полные красивые ноги и тяжелые бедра здоровой самки. Ни много, ни мало. Как раз то, что в искусстве называется каноном. Не женщина, а богиня. Нежная шея в вырезе белой блузки и такая холеная, почти прозрачная кожа, которую так хорошо целовать. Да, лучшего не найдешь. И все это теперь его. И он опять чувствовал себя любимцем богов.

– Теперь третье, – продолжала богиня. – Я не хочу быть просто домашней хозяйкой. Я хочу еще поучиться и поработать. Поэтому я не хотела бы сразу иметь детей. Ну, скажем, первые три года. Как насчет этого?

Любимец богов пожал плечами:

– О таких подробностях я, признаться, не думал. Обычно женщины первые хотят детей. А мне, в общем, не к спеху.

– Вот и прекрасно. Тогда подождем лучше годика четыре-пять. Ведь у большинства людей дети получаются просто потому, что они не, знают, как этого избежать. Но мы-то люди культурные.

– Хорошо, – сказал любимец богов. – Теперь у меня один вопрос. Через неделю я должен улетать. Как ты?

– Так быстро я не могу. Сначала мне нужно вылечить папку. Иначе он тут один с ума сойдет. Потом мне нужно еще разделаться с работой. Я приеду позже.

– Но тогда нам нужно зарегистрироваться.

– Зачем? Мы сделаем это в нашем посольстве в Вене. Это будет даже оригинальней. Но, имей в виду, пока мы не зарегистрируемся, и пока ты не устроишь квартиру, как полагается, жить я с тобой не буду. Ведь княгиня Лиза с мужем тоже в Вене. На первое время я остановлюсь у них.

– 0-ох, – вздохнул любимец богов. – Опять эта чертова княгиня Лиза.

Потом они стали обсуждать, как будет выглядеть их будущая квартира. Вдруг богиня встрепенулась:

– Да, самое главное чуть не забыла. Я еще хотела бы изучить другую специальность.

– Какую?

– Искусственное осеменение...

– Что-о-о?

– Что же тут такого особенного, – мягко улыбнулась богиня. – Это теперь очень модно – искусственное осеменение животных.

– Так ты что, хочешь стать зоотехником?

Нина только приоткрыла ротик, чтобы ответить, как дверь распахнулась, – и на пороге появился Акакий Петрович. Все это время он подслушивал под дверью и теперь решил, что этот разговор пора прервать.

– Нина, тебя мама зовет, – сказал он.

Выпроводив дочь, Акакий Петрович посмотрел на своего будущего зятя меланхолическими глазами и, как печальный Пьерро, просительно потянул его за рукав:

– Борис Алексаныч, и моя жена, и я сам, не говоря уже о Нине, все мы вас очень любим. Но... не забирайте от нас Нину...

– Акакий Петрович, но ведь она уже не ребенок.

– Да, но для нас она еще ребенок... Единственный ребенок... Единственное содержание жизни. У вас еще вся жизнь впереди, а нам, старикам, немного осталось.. Подождите еще годик... Только один маленький годик...

Под носом у Акакия Петровича поблескивало что-то вроде слез.

– Мне трудно вам что-нибудь обещать, – сказал Борис.

– Потом, поверьте мне, вы еще не знаете Нину... Она не такая, как другие... Вам будет с ней очень и очень трудно...

Борис молчал, а Акакий Петрович, чуть не плача, уговаривал:

– Я боюсь, что Нина будет с вами очень несчастна... И вы будете с ней только несчастны... Как бы вам это сказать... Она совсем не то, что вы видите... Она человек совсем другого типа... Она... как бы вам это сказать...

В этот момент дверь опять с треском распахнулась – и в комнату влетела Нина:

– Довольно вам тут сплетничать. Пошли ужинать! За ужином папа съел двойную порцию своих пилюль против меланхолии. Мама с папой не разговаривала и глотала аспирин. За столом царило неловкое молчание, словно в воздухе висела какая-то тайна. И весь ужин немножко смахивал на тайную вечерю.

Узнав, что Борис женится на Нине, комиссар дома чудес долго тряс ему руку:

– Ну, поздравляю! И красавица, и умница, и из хорошей семьи. – В глазах парт-Мефистофеля светилась честная радость. – Тебе очень и очень повезло. Желаю тебе с Ниной счастья!

За день до отлета Борис заехал в дом под золотым петушком. Он хотел посоветоваться с Максимом, но тот был в отъезде. За окном свистел ветер и стучал ветками деревьев в витражи с темными ликами святых. На полках молчаливо поблескивали книги, где красный папа собирал свою мудрость, и где хранились ключи счастья и несчастья, ума и безумия, жизни и смерти. Те ключи, которые называют Богом и дьяволом.

Борис вспомнил свою первую встречу с Максимом, когда он собирался писать книгу о гомо совьетикус и когда они спорили о книге философа Дени де Ружмона “Роль дьявола”. Он взял с полки этот новейший справочник по сатановедению и невольно опять почувствовал себя как Фома Неверный.

“Дьявол опасен не тогда, когда он показывается и пугает нас, а только тогда, когда мы не способны увидеть его, – фантазировал философ. – Дьявол не умеет любить и не любит тех, кто любит... Там, где любовь фальсифицируется, вы узнаете его по его плодам”.

Фома Неверный перелистнул несколько страниц.

“Здесь встречаются все экстремы – ненависть и нежность, радость и печаль, мудрость и безумие, жизнь и смерть... Крайняя неустойчивость положений и суждений... Ад страсти, которая не имеет другой цели, кроме несчастья... Дьявол – это никто и ничто, которое рождает лишь ничто”.

“Ох, эти мне философы, – подумал Фома Неверный. – Вместо того чтобы сказать просто и ясно, накрутят такого, по ту сторону добра и зла, что и сам черт не разберется”. И он опять полез по книгам, где спорили папа Иннокентий Восьмой и папа Фрейд.

Кот Васька прыгнул на стол и улегся погреться под лампой. Виляя хвостом, пришла немецкая овчарка и сочувственно лизнула ему руку. Около полуночи Фома Неверный захлопнул книги и погладил собаку по голове:

– Ну что ж, Рексик, посмотрим, кто из них прав – папа Иннокентий или папа Фрейд...

Провожая Бориса в аэропорт, Нина сидела в такси и сосредоточенно крутила свое обручальное колечко.

– Когда же ты приедешь? – спросил он.

– Вот только вылечу папку, – она погладила его по руке, – и сразу приеду.

Потом она подумала немножко и шепнула:

– Если будет невтерпеж, можешь мне даже изменять. Но только телом. А душа чтоб моя была. Видишь, какая я либеральная?

Когда дали сигнал на посадку и пассажиры стали выходить к самолету, Нина прижалась к Борису и протянула губы для прощального поцелуя. В глазах девушки стояли крупные чистые слезы. В первый раз за все время Нина плакала. Кругом торопливо сновали люди. На взлетной дорожке ревели моторы самолета.

– Жди меня, – шептала она сквозь слезы, – Обязательно приеду... На девяносто девять процентов...

* * *

После отъезда Бориса Руднева председателем дома чудес стал его заместитель Мушер Дундук. Если сам Мушер был человеком довольно простым, то зато его жена Диана была женщиной довольно сложной. Как говорится, дамой с фокусами.

Вся беда в том, что у Дианы был избыток энергии. До замужества, когда Диана была шансонетной певичкой, она распыляла эту энергию на сцене – бегала там в полуголом виде, махала ручками и дрыгала ножками. А после замужества от избытка энергии она устраивала сцены своему мужу. Недаром наши деды говорили, что жениться на шансонетках – это гиблое дело, будет у тебя не жизнь, а сплошной кордебалет. И вот такой-то кордебалет получился у Мушера.

Роста Диана была небольшого, но с формами хорошего гимнаста. Волосы черные и жесткие, как конская грива. Глаза темные и с этакой искоркой. Кожа смуглая, как у цыганки, и с такими конопушками, словно она загорала через решето. Но, в общем, личико вполне симпатичное.

Только вот нижняя челюсть и зубы были у Дианы в точности, как у щуки. И в жизни она тоже была очень-таки зубастая и языкастая. Поэтому когда чудики из дома чудес познакомились с ее характером, то сразу прозвали ее Фуфу. И так все к этому привыкли, что потом даже и сам Мушер называл ее Фуфочкой.

Помимо длинного и острого языка Фуфу обладала довольно острым умом и какой-то вечной неудовлетворенностью. Поэтому она никогда не довольствовалась тем, что имеет, и всегда мечтала о большой карьере. Когда Мушер стал председателем дома чудес, Фуфу довольно потирала руки:

– Ну, Мушер, теперь давай делать карьеру! Ты только не будь дураком и слушай, что я тебе говорю.

Приходит Мушер с работы, а Фуфу сразу начинает:

– Смотри, Мушер, у всех начальников машины. А почему ты, Мушер, пешки ходишь? Ты что, рыжий?

Жили они в поселке Недоделкино, среди всякой богемы и неудачников, которых так и звали – недоделки из Недоделкино. Ну и Фуфу конечно, недовольна:

– Мушер, вон Жоржику, такому сукиному сыну, и дали новую квартиру. А почему тебе ничего не дают? Эх, ты, тюфяк.

Мушер был интересным мужчиной, хорошим работником и примерным семьянином. После работы он никогда нигде не задерживался и стремглав летел домой, отдавая все свое свободное время жене и дочери. А Фуфу его только пилила да пилила:

– Мушер, а когда ты купишь мне меховое манто? Какая же я жена начальника, если без манто?

Но жили они в общем довольно счастливо. До тех пор, пока не произошло одно странное происшествие. А началось все это, как обычно, из-за сущего пустяка.

Как-то вечером Мушер и Фуфу зашли в гости к Жоржику Бутырскому, чтобы посмотреть на его новую квартиру. А у Жоржика, как у тройного агента, в это время сидели его друзья из Союза молодых гениев – СМОГ и “Самиздата”. Там же крутилась американская ведьма Дока Залман, которая прикидывалась меценаткой и таскала им под юбкой наркотики, а уносила, тоже под юбкой, произведения “Самиздата”, которые потом ее отец, ведьмак Кока Бондарев, печатал в эмигрантском издательстве СТН. Ну а Жоржик за всем этим следил и доносил куда надо.

Все было хорошо, пока Фуфу не завела свою обычную волынку, какая она хорошая и какой у нее плохой муж. Жоржик слушал-слушал, а потом и говорит:

– Хочешь, Фуфу, я тебе помогу? У меня есть целая куча моих бывших невест – всякие проститутки, алкоголички, наркоманки или нимфоманки. Я сейчас организую из них женский отдел Союза молодых гениев. И всем им мужика хочется. Давай я познакомлю с ними Мушера, и тогда ты от него отдохнешь. И он от тебя отдохнет.

Фуфу надулась и молчит. А Жоржик раскладывает на столе свой семейный альбом, напоминающий рекламу публичного дома, и говорит:

– Ну, Мушер, выбирай. Какую тебе – рыженькую или черненькую?

Почти все девочки в альбоме были голенькие, и Мушер немножко заинтересовался. А Фуфу аж позеленела от злости. Потом она вспомнила, что главная сила женщины в слезах, и как зарыдает в три ручья.

Мушер ее успокаивает:

– Фуфочка, да ведь Жоржик только пошутил. Ведь ты у меня лучше всех. И ни на кого я тебя не променяю.

Но Фуфу была не из тех, которые так быстро прощают шутки, которые им не нравятся. Как бывшая артистка эстрады, она разыграла самую настоящую истерику. По всем правилам искусства.

Собрали со стола голеньких невест и перешли на политику, а Фуфу все рыдает. Заговорили о Тарсисе и дурдомах, а Фуфу все дурит и изображает судороги. Завели радио, а Фуфу голосит громче радио. Ну прямо как кликуша-плакуша.

В конце концов, Мушеру не оставалось ничего другого, как увезти ее домой. На этом подобные истории обычно и кончаются. Но здесь история только начиналась.

Чтобы проучить Мушера, Фуфу решила притвориться, что в результате этого вечера она немножко помешалась. И начала она фантазировать такое, что это даже и повторять как-то неудобно. В общем, на следующее утро она говорит Мушеру:

– Ну и спишь же ты, Мушера, как баран. Неужели ты ничего не слышал?

– Нет, – говорит Мушер. – А что?

И тогда Фуфу рассказывает следующую историю.

Как только Мушер захрапел, Фуфу вдруг слышит, что ее кто-то зовет. Но зовет не голосом, а мыслями. Тогда она оделась и вышла на улицу. А там ее ждет черная машина и два человека в черных масках. Но в одном из них она узнала Жоржика. В общем, привезли ее прямо на собрание женского отдела Союза молодых гениев. Все там голые, пьяные и в масках. Но Фуфу не дура и сразу узнала там всех проституток из Жоржикова альбома. И устроили они там что-то вроде шабаша ведьм или вальпургиевой ночи. Кругом горят черные свечки, а посередке большой-большой черный крест. И кадят там кадилами из наркотиков. Прямо как черная месса.

Потом там появилась американская ведьма Дока со своим мужем-оборотнем, который тащил мешок с долларами, и знаменитая модернистическая поэтесса Наталия Горбаневская, которая приехала верхом на помеле в форме фаллоса и ругалась матом. Затем через трубу влетел хромоногий Валерий Тарсис в полосатой куртке с надписью “Палата №7”.

Все это немножко напоминало шабаш ведьм из романа Булгакова “Мастер и Маргарита”. Вокруг алтаря, где стоял черный крест, собрались все знаменитости московского подполья и “Самиздата”. Синявский приплясывал под ручку с Даниэлем, а за ними уныло бродил какой-то замаскированный марсианин по имени Пхенц. А академик Сахаров подделывался под лорда Бертрана Рассела, ученого вождя западных хиппи, и перемигивался с неохристианином-бердяевцем Солженицыным. Верхом на бутылке прикатил Петр Якир. Затем в облаке серы прибыли потомственные революционеры Павлик Литвинов, Владимир Гершуни, Андрей Амальрик и даже сама Светлана Сталина. На многих гостях были полосатые куртки из дурдомов. Когда все были в сборе, они взялись за руки по 13 человек и танцевали хоровод вокруг черного креста.

Здесь Фуфу смущенно запнулась и потупила глаза.

– Ну а что потом? – спросил Мушер.

– Потом обычно делают свальный грех, где делают всякие запретные вещи. Но я ничего не помню. Меня привезли домой только под утро. Но, чтобы ты не думал, что это мне только приснилось, когда я вернулась, я нарочно положила ключи от квартиры сверху, на столе. Вон, посмотри!

Мушер посмотрел и видит, что ключи действительно лежат не как обычно, у него в кармане, а сверху, на столе.

Весь последующий день, пока Мушер сидел на работе, Фуфу названивала ему по телефону и сообщала дополнительные подробности ночного происшествия. А неистовый Артамон, как управделами, сидел на своем телефоне и все это подслушивал. Вскоре все сослуживцы знали, как Фуфу ездила на шабаш ведьм, и в доме чудес запахло очередным чудом.

Косоглазый Филимон утешал Мушера:

– Знаете, ваша Фуфу, конечно, притворяется. Но имейте в виду, что симулировать психические болезни любят те люди, которые того... кхм... предрасположены к этим болезням. А нормальному человеку эта идея и в голову не придет.

Филимон осторожно оглянулся по сторонам и, понизив голос, как заговорщик, завел разговор о том, что у него, мол, самого жена еврейка, что евреи – это очень хороший и интеллигентный народ, но что у них столь же много всяких психических болезней. Потом Филимон дружески подмигнул:

– А ведь ваша Фуфу, кажется, тоже того... еврейка?

– Нет, она только полуеврейка. У нее мать... того... – Мушер поиграл в воздухе пальцами. – Но Фуфу себя еврейкой не считает.

– Считает или не считает, но вы учтите, что среди полуевреев психических болезней еще вдвое больше, чем среди чистых евреев. Я, знаете, сначала учился на психиатра. Но потом эти психи мне так осточертели, что я перешел на червяков и букашек.

Колченогий Артамон, как бывший директор спецшколы для дефективных детей, тоже заинтересовался ночным происшествием:

– А скажите, Мушер, ваша дочка в какой школе учится – для нормальных или для дефективных?

– Она у меня отличница, – с гордостью сказал Мушер. – Говорят, очень талантливая.

– Ох, плохо ваше дело, – поморщился Артамон. – Одаренность, особенно для женщин, – это одна из форм дефективности. В большинстве случаев это просто мужчины в юбках.

Изо всего этого Мушер понял только то, что с Фуфу нужно обращаться с осторожностью. А чтобы он этого не забывал, Фуфу продолжала чудить. Теперь она уверяла, что она записалась в Союз молодых гениев – СМОГ, что скоро она будет печататься в “Самиздате” и что она даже подружилась с американской ведьмой Докой. В результате у нее теперь столько всяких важных дел и так мало свободы, что она решила разводиться со своим мужем.

Вскоре от слов Фуфу перешла к делу и стала подбивать других жен против мужей. Пока Мушер сидит на работе и распутывает всякие дела, Фуфу бегает кругом и запутывает их еще больше. Как только в доме чудес какие-нибудь неприятности, так сразу и говорят:

– Ну, это опять Фуфу колобродит.

Приходит Мушер после работы домой. Фуфу нету. А дочка сидит одна и дуется на папу. Оказывается, мама наговорила про папу всяких гадостей, что он дурак, тюфяк и мямля. Потом мама пошла погулять. После таких прогулок Фуфу возвращалась домой только утром и объясняла, что она опять ездила на шабаш ведьм.

Но в одно прекрасное утро все эту Фуфу надоело. Смертельно надоело. Тогда она решила отравиться и проглотила целую баночку какого-то ядовитого лекарства. Чтобы вызвать рвоту и спасти ее, Мушер полез ей в рот пальцами. Фуфу прикусила ему пальцы, бросилась в ванную, схватила бритву и полоснула себя бритвой по запястью. Когда Мушер вырвал у нее бритву, она кинулась к окошку, чтобы выброситься на улицу. Мушер еле поймал ее за волосы. И все это на глазах у малолетней дочери.

Соседи, недоделки из Недоделкино, конечно, переполошились, и кто-то вызвал карету скорой помощи. И получилось так, что дочка пошла в школу, Мушер поехал на работу, а бедную Фуфу повезли в психиатрическую клинику.

Зато в доме чудес вздохнули с облегчением. Бухгалтер Саркисьян сидел и загибал пальцы:

– Серафим Аллилуев – раз. Кукарача – два. Падчерица Остапа Оглоедова – три. Фуфу – четыре. Потомок Чингисхана недовольно бормотал:

– Эх, теперь даже самоубийцам не дают жить так, как им хочется. Сразу волокут в дурдом.

Косоглазый Филимон отвел Мушера в сторону:

– Помните, что я вам говорил? Она играла, играла и так увлеклась, что немножко того... переиграла. Это в ней еврейская кровь играет.

И стали в доме чудес гадать: помешалась ли Фуфу в самом деле или просто переиграла свою роль?

Два раза в неделю верный Мушер ходил к Фуфочке на свидания и потом рассказывал:

– Там в палате тридцать женщин. И доктора говорят, что все они помешались на сексуальной почве. Я прихожу, а они сидят там полуголые и смотрят на меня так, что аж страшно становится.

– Ну а как там твоя Фуфочка?

- Она чувствует себя там, как дома. Митингует, агитирует. Говорит, что они все нормальные, а врачи устроили заговор и держат их незаконно. Но в общем жизнь там довольно веселая.

Однако скоро эта веселая жизнь закончилась довольно печально. Врачи-заговорщики прописали Фуфу шоковую терапию. Двадцать уколов. Таких уколов, от которых сумасшедшие выздоравливают, а здоровые сходят с ума. В доме чудес опять стали гадать:

– Если до этого Фуфу только притворялась сумасшедшей, то что же будет после этих уколов? Значит, она выйдет оттуда настоящей сумасшедшей?

Чудики из дома чудес и недоделки из Недоделкино принимали в судьбе Фуфу живейшее участие и спрашивали Мушера:

– Ну, как там, в дурдоме дела-делишки?

– После первого укола Фуфу начала заикаться, – рапортовал Мушер. – А ее колежанки ко мне так привыкли, что бегают при мне совсем голые и подмигивают. А у меня аж голова кружится. Чудики сочувственно качали головами:

– А куда это ей вкалывают?

– Ну, известно куда, – вздыхал Мушер. – Когда у человека голова не работает, то за это всегда задница отвечает.

Следующая сводка с фронта шоковой терапии гласила так:

– После второго укола у Фуфочки аж глаза на лоб вылезли, – говорит Мушер. – Лежит, бедненькая, а не шевелится.

– Это еще ничего, – говорил Жоржик Бутырский. – А вот я знаю уколы, от которых до потолка прыгают. Когда я был на флоте, если кто поймает триппер, так скипидар вкалывали. Это хуже динамитного патрона. После третьего укола Фуфу призналась, что она здоровая и только притворялась сумасшедшей. Но врачи-заговорщики решили наоборот, что она только притворяется здоровой. И уколы продолжались.

Председатель дома чудес ходил сам не свой и жаловался:

– Ox, после четвертого укола у бедной Фуфочки всю память отшибло. Я, говорит, тебя не знаю, и знать не хочу. А ее колежанки со мною заигрывают. Ведь ты ж, говорят, тоже псих. Мы-то тут поневоле сидим, а ты сам ходишь. Ох, прихожу я из этого дурдома и аж сам не пойму – кто я такой?

Иногда Фуфу вызванивала из дурдома в дом чудес и сообщала:

– Вы там не думайте, что я сумасшедшая. А Мушеру я еще покажу, где раки зимуют!

* * *

“Борькин, мой любимый муженек!

Как ты уехал, просто жить не хочется. Вернулась я с аэропорта – и хоть в петлю лезь!

Сегодня с тоски поехала в Березовку посмотреть те места, где мы были так счастливы. А тут, как нарочно, разразилась дикая буря – повыворачивало целые деревья, порвало электрические провода. Сейчас десять часов вечера. Электричества нет. Я зажгла свечку, легла в постель и пишу тебе. Сцена – прямо как из “Евгения Онегина”.

На дворе ужасный свист и грохот. Дом скрипит по всем швам и того и гляди обвалится на голову. Твой приятель, князь Шаховской-Сибирский, от страха спрятался в подвал. А на чердаке завывает его сумасшедшая сестрица Зинаида Гершелевна. Представляешь себе – удовольствие!

Зачем пишу? Хочется сказать, что люблю, что скучаю и не нахожу себе места.

Вчера после работы нарочно пошла и ходила около твоего дома. Как шальная. Странное такое ощущение. Тогда можно было зайти к тебе – и быть очень счастливой. А теперь – нельзя. В общем... хочется к тебе в Вену!

Стало так грустно, что пошла в кино, чтоб рассеяться. Но там стало еще хуже. На экране какие-то сволочи целуются, любят друг друга, они счастливы. А я? С глубоким наслаждением лицезрела, как героиню к концу фильма ухлопали. Так ей и надо!

Хочется написать тебе много-много, но об этом потом. Засыпаю... Надеюсь увидеть тебя во сне!

Целую, люблю! Нина.

П. С. Остальное говорю штемпелем”. Внизу стоял красный оттиск от губной помады.

* * *

“Борькин, мой самый такой-сякой разлюбимый!

Люблю, люблю, люблю, люблю, люблю!!!!!

Пришла домой – и неожиданная радость – твое письмо. Я, по правде сказать, боялась, что ты писать не будешь. Спасибо, милый!

Валяюсь сейчас в кровати и хандрю. Жить не хочется, а умирать тоже жалко. Хочу в Вену! Понимаешь? Хо-ч-у-у!!!

Раньше я обожала Москву. Но теперь мне и Москва не мила. Смотреть противно – и на улицы, и на дома, и на людей. Пропадай все пропадом. Хочу к тебе!

Борькин, когда уж слишком тошно становится, начинаю себе представлять, как приеду в Вену и как у нас все будет. Я вообще циник, и поэтому даже в мечтах без крупных неприятностей не обходится. Но и так – ужасно хорошо получается. Люблю я тебя! Таки да, кажется, люблю!

После твоего отъезда папка немного ожил и начинает по-немногу приходить в себя. А то он совсем было скис и питался только своими таблетками против меланхолии. Тьфу, тьфу, кабы не сглазить!

Теперь о другом. Ты пишешь, что купил для новой квартиры красный персидский ковер. Ох, нужно же додуматься до такой безвкусицы! Ты, конечно, скажешь, что я выросла в доме, где на полу не ковры, а какие-то цыганские лохмотья. Да, но зато у меня есть вкус, настоящий вкус. И я хочу что-нибудь модерное, модерное, модерное! Выбирай: или персидский ковер – или я! Умоляю, купи себе нары, стол и табуретку – и жди меня. Иначе не приеду! Или приеду, но буду жить у твоей разлюбезной французской Лизы. Помнишь, ночки – как арабские сказки? Впрочем, извиняюсь, ведь теперь это князь Горемыкин и княгиня Лиза.

А впрочем, люблю, люблю, люб...”

Вместо подписи стояли три красных штемпеля от губной помады.

* * *

“Борька, мой любимый!

Если бы ты только мог представить себе, как мне тяжело жить. Ни одной спокойной минуты. Все время думаю, думаю, думаю. Взвешиваю, взвешиваю, взвешиваю. До сумасшествия, до истерики.

Пока ты был здесь, мы все-таки об очень многом не договорили. А писать это на бумаге – это еще трудней, чем говорить.

Борькин, я хочу быть твоей женой. Х-о-ч-у-у! Но меня сводит с ума следующее. В нашем положении я должна быть совершенно откровенна. А это безумно трудно. И начинаются всякие “но”.

Я люблю тебя, но... Знаешь, бывают браки по расчету. Как, например, у твоей бывшей возлюбленной – княгини Лизы. Это своего рода “равный брак”. Наш же брак, во всяком случае с моей стороны, это брак вопреки всякому расчету. Это своего рода “неравный брак” – и такие браки держатся плохо. Но (опять это проклятое “но”) это совсем не то, что ты думаешь!

Знаешь, бывает принцесса, которая отказывает всем принцам, богачам и красавцам. Потому что у нее есть секрет. А потом появляется беглый висельник с перекошенной мордой и женится на ней. Потому что он знал этот секрет, знал, с какого конца к этой принцессе подходить.

А в нашем случае... Ох, Боря, нет более неподходящих друг к другу людей, чем мы с тобой. Может быть, именно поэтому я и люблю тебя. Но любовь это одно, а брак – другое.

Ведь я говорила тебе, что технически я девушка, но в остальном я большая бе-е-е. Ты знаешь меня как железобетонную деву. Но что, если та самая железобетонная дева должна, вынуждена, не может не изменять тебе? Если она даже не хочет “этого”? И боится “этого”? Что тогда??? А ведь ты сказал, что тогда ты меня пристрелишь. Из того самого пистолета, из которого твой братец пристрелил свою жену. Это значит, что у тебя дурная наследственность.

Кстати, знаешь ли ты, что такое наследственность вообще и дурная наследственность в частности?

Сказанное тобой ужаснуло меня, как признак того, что мы с тобой классово чуждый элемент. Помнишь, ты как-то шутил, что ты любимец богов. Да, ты действительно любимец богов. Но таких, как я, боги не любят. А люди называют нас ведьмами. А ты в своей машине даже амулет против ведьм повесил. И этот амулет меня так злил.

Меня особенно бесило, что этот амулет тебе подарила княгиня Лиза. И она тебя уверяла, что она сама ведьма? Да, но если она это говорит, то она глупая ведьма – и такие ведьмы не опасны. А умная ведьма тебе этого никогда не скажет – и вот эти ведьмы опасны.

Вот тут-то и возникает эта классовая проблема. Это как христианин и язычница. Как это тебе объяснить... Ох, это так трудно, прямо рука не пишет.

Ты, Боря, добрый, умный и энергичный. А я – самолюбивая и честолюбивая эгоистка. Ведь даже папка и тот часто называет меня стервой и мерзавкой. Но уж такая я, видно, уродилась. И лучше сказать это сейчас, чем разводиться с тобой потом.

Вот я хожу кругом да около, а самого главного я тебе так и не сказала. Если у той принцессы, что всем отказывала, был один секрет, то у меня дело хуже – у меня два секрета. Больших секрета. А потом еще целый легион всяких маленьких секретов.

Ох, этот проклятый классовый вопрос! Помнишь, как Магдалина соблазнила Котика, а потом повсюду звонила, что он якобы “не функционирует”! Самое размахровое хамство! А вот у княгини Лизы (помнишь ночки – как арабские сказки?) этот же самый Котик, то есть князь Горемыкин, прекрасно функционирует. И все это только потому, что они классово близкий элемент.

Ты сказал, что ты, любимец богов, любишь меня как богиню – так, что никогда не простишь мне измену. Да еще и пригрозил пистолетом. А я люблю тебя как язычница, как ведьма, полюбившая христианина, но я боюсь, что голос крови может оказаться сильнее меня. Это не совсем настоящая измена. А другой, не богине, ты простил бы даже настоящую измену. О Боже! Где выход из этого тупика?!

Зачем ты это сказал? Зачем? А у меня теперь сердце кровью обливается! Может быть, я была слишком избалована моей “первой любовью”. Но что, если эта штука повторится? Ох, эта классовая борьба – в душе человека – сводит меня с ума!

Да, кстати, последние новости. Помнишь Фуфу из дома чудес? Так вот, от этой классовой борьбы она уже сошла с ума. В полном смысле этого слова. Так, что ее посадили в психиатрическую клинику.

Говорят, что Фуфу помешалась от ревности к своему мужу. Но на самом деле она попала в дурдом потому, что они классово чуждый элемент. И такие смешанные браки кончаются плохо.

Боря, из этого классового тупика есть только один выход. Мы оба должны понять, что в тот момент, когда мы станем мужем и женой, борьба за наше счастье не кончится, а только начнется. Если ты способен на эту классовую борьбу, на этот риск, я приеду, и мы попробуем. Только, прошу тебя, отнесись к этому очень серьезно.

Прости за все гадости и глупости, которые я тебе написала, прости. Иначе ведь просто махнула бы рукой, как махала на очень многих.

Твоя очень несчастная языческая богиня.

П. С. Боже, все это не то, не то, не то! Хотела написать тебе одно, а получилось совсем другое”.

* * *

“Дорогой мой Боря, милый мой!

Если бы ты знал, какой большой радостью являются для меня твои письма. Ведь это моя единственная моральная опора.

Когда человек сходит с ума, то сначала у него появляются навязчивые идеи. Он не может вырваться из определенного круга мыслей, которые все время возвращаются. Так вот и мне иногда начинает казаться, что я схожу с ума. Весь день, с утра до вечера, меня преследует навязчивая идея – что делать? И так каждый день.

Когда ты был здесь, все было так просто. Больше ощущался настоящий момент, меньше тяготили проблемы будущего. А теперь – думаешь, думаешь, думаешь. Что-о-о делать???

То мне кажется, что я и минуту без тебя жить не могу, что для меня нет большего счастья, как лететь к тебе в Вену. То мне вдруг мерещится, что я делаю непоправимую глупость, что у нас ничего не получится. В общем, мысли, как черные мухи, весь день не дают мне покоя. Жалят, язвят и кружатся над бедной моей головою!

Когда-то я была спящая красавица в моем заколдованном царстве, молоденькая ведьма, резвящаяся на болоте. А ты, любимец богов, пришел и разбудил меня своими поцелуями. Ведь ты был первым мужчиной, настоящим мужчиной, которого я целовала. Это было так хорошо. Но вот теперь я так несчастна.

Что-о-о делать? Черные мысли, как мухи, весь день не дают мне покоя. Хочешь забыть, разлюбить, а все любишь сильней и больнее... Ох, это еще хуже, чем синие мухи Тарсиса, которые довели его до дурдома.

На нашем болоте, которое называется радио “Свобода”, все по-старому. Наш поэт Серафим Аллилуев после выхода из дурдома стал дурить еще больше, но теперь в обратную сторону. Раньше он малевал черные кресты на кладбище, а теперь ходит с кусочком мела в кармане и рисует повсюду белые крестики. Потом Серафим сочинил поэму “Черный крест”, где расчихвостил американскую Статую Свободы, на которую он теперь поставил крест – черный крест. И призывает всех американских хиппи делать то же самое.

Знаешь, в подвале твоего бывшего дома чудес печатают ротаторный журнальчик “Самогон”, который подсмеивается над “Сэм-издатом”. Так вот, Серафим опубликовал там такие новинки: “Баллада о дурдомах”, “Палата №13”, “Марш 69-ников”, “Симфония С-дур для дураков и дур” и философский трактат “Бердяевские суки и сучки”, где не поставил ударения и где не поймешь, суки это или суки, сучки или сучки.

Необердяевцы из “Союза социал-христиан”, конечно, страшно обиделись, и разгорелся целый философский диспут: кто такие бердяевцы – суки и сучки или суки и сучки? А неотроцкисты из “Сэм-издата” и “Хроники” обиделись на статью Остапа Оглоедова о дурдомах “Обрезанный бунт или бунт обрезанных?”. Остап оправдывается: я ж, говорит, сам такой, обчекрыженный, потому я этим и интересуюсь.

Кстати, Остап строчит какой-то роман и нещадно списывает из твоей книги “Душа Востока”. До этого он воровал из “Василия Теркина” – у Твардовского, а теперь у тебя ворует. Ну и говорят, что в творчестве он такой же импотент, как и в жизни. Ведь брак-то у него фиктивный был, только для отвода глаз. И дети тоже – кукушкины яйца. Но рано или поздно все это кончается плохо.

Да, Серафим Аллилуев передает тебе привет и просит напомнить то, что он тебе когда-то говорил: “Было бы болото, а черти найдутся”. Вот, кажется, и все новости из нашего болота.

Но теперь это болото закрутилось для меня в каком-то ужасном круговороте. А будущее покрылось каким-то ядовитым туманом – и мне стало страшно. Боря, милый мой, что делать? Единственное, что помогает, – это твои письма. Ох, зачем только ты разбудил эту спавшую красавицу?! Зачем?!

Боря, дорогой, прости, что я пишу тебе такие сумбурные и неприятные письма. Но ведь не могу же я писать о солнце и любви, когда на душе кошки скребут. Постараюсь исправиться.

Твоя бывшая спящая красавица”.

Вместо подписи стоял оттиск от губной помады.

* * *

“Борькин, мой любимый, мой маленький!

Знаешь, меня беспокоят твои последние письма. Я здесь схожу с ума, а тебе хоть бы хны! Ты пишешь так резонно и рассудительно, что мне становится еще хуже.

Твои письма напоминают мне доброго старого доктора Айболита. Так говорят с ребенком, у которого болит живот. Но не с женщиной, у которой трудные роды – которая рожает любовь – и никак не может разродиться. Наверно, про таких и говорят, что это как ежа против шерсти рожать.

Или, может быть, ты обиделся на мои последние письма? Боря, ведь я хотела только одного: не скрывать от тебя ничего. Так же, как и здесь, в Москве. Я всегда пыталась быть с тобой совершенно откровенной. Ведь я ж не виновата, что я пытаюсь, пытаюсь – и ничего не получается. И я никак не могу перепрыгнуть через этот проклятый классовый барьер, который разделяет нас.

Иногда меня пугает слишком спокойный тон твоих писем. Если бы ты сходил с ума, как я здесь... Если бы ты безумствовал, от любви бросил бы все и вернулся в Москву, тогда бы я поняла это – и стала б твоей. Если б ты от тоски и горя был на грани самоубийства, я б тоже поняла это – и тотчас помчалась бы спасать тебя. Но ты не делаешь ни того ни другого! И вот эту твою нежность, настойчивость – и спокойствие... этого я никак не понимаю. Поэтому я и боюсь, что мы слишком разные люди.

Боря, милый, я, кажется, не поблагодарила тебя за второй букет цветов, который ты заказал из Вены по телеграфу. А за первый букет я, кажется, поблагодарила в письме, которое не отослала. Ведь я половину писем пишу – и потом рву.

Спасибо, милый, спасибо! Я тебя так люблю, мой хороший, заботливый и внимательный. И за что только ты меня, дрянь такую, полюбил?

Иногда я смотрю на наши фотографии в Березовке, на пляже у князя Шаховского-Сибирского. Вспоминаю, как ты сделал мне тогда в полдень предложение, на той площадке под деревом. Тогда я была совершенно счастлива. Все трудности и классовые преграды не успели еще прийти в голову. Было лишь простое и ничем не затуманенное чувство счастья. Я сама не понимала, как все это получилось – в один день.

А помнишь, как мы целовались на лестнице у воды? И на песчаном мысу в темноте? Ох, Борька, до чего ж хорошо тогда было!

И потом в твоей квартире. Глянешь в окно: ночь, огни, звезды над Москвой – и тихое счастье в душе. Спасибо тебе за все, Боря! Ведь ты подарил мне настоящую любовь, которой у меня никогда не было... и не будет.

Если бы сейчас ты был здесь, я прижалась бы к тебе – и все было бы хорошо, просто и ясно. А так... Ох, Боря, когда же я наконец напишу тебе хорошее, спокойное письмо!

Фуфу все еще сидит в сумасшедшем доме. Ей уже вкатили двадцать уколов сульфазина. Видишь, до чего доводит любовь?

Любимый мой, кончаю, чтобы оставить место для штемпелей. Они тебе доскажут остальное. Люблю!

Твоя Нина”. Внизу стояли три штемпеля от губной помады.

* * *

“Милый, хороший мой Боря!

Последние дни у меня было столько дел, сколько дел – совсем с ног сбилась. Уф, только сегодня наконец немножко разделалась с делами и могу сообщить тебе результаты.

Боря, прости меня, прости, любимый мой, но приехать к тебе я не могу. Только теперь, когда подошло время получать документы на выезд, я поняла, что не могу. И по многим причинам.

Во-первых, из-за папки. Если я не приеду, ты не повесишься. Но если я поеду, папка повесится, определенно повесится. Он об этом во сне бредит. Прямо как старый еврей, у которого гои уводят единственную дочь. Посмотри там, в Вене оперу Галеви “Жидовка” на эту тему.

Во-вторых, я получила повышение по службе, о котором я давно мечтала. Целый год проверяли мои анкеты – и сейчас дело решено в мою пользу.

Боря, мой маленький, мой мышоночек, если бы ты был здесь в Москве, я была бы счастлива стать твоей женой. Но бросить все и ехать к тебе в Вену – не могу!

Почему я называю тебя “маленький”, когда ты на голову выше меня? И этот “мышоночек” может раздавить меня, как медведь. Почему? Сама не пойму.

Боря, прости меня! Поверь, что я люблю тебя так, как я только умею любить. А если я сейчас отказываюсь ехать, то, может быть, я вообще не способна на настоящую любовь.

И скажу тебе, любимец богов, по секрету еще одно: благодари Бога, что я не стала твоей женой! Ведь я же говорила тебе, что я ведьма. И я испортила бы тебе всю жизнь. И всю жизнь ты бы не понимал, что это такое.

Тебе еще очень и очень повезло, что все это кончилось так, а не иначе. А так осталось только воспоминание о большой и чистой любви. Во всяком случае у меня.

Ох, чуть не забыла. В твоем последнем письме, в самом конце, ты написал что-то непонятное: “Да, папа Иннокентий оказался прав!” Чей это папа? Кого-нибудь из наших знакомых? Что он там про меня насплетничал?

Помни, что я тебя любила так, как умею. А большего нам, ведьмам, не дано.

Нина.

П. С. При случае поблагодари княгиню Лизу за ее амулет против ведьм. Может быть, он тебе действительно помог”.

* * *

К последующему письму Нины был приложен официальный бланк 13-го отдела КГБ, где генерал-профессор Малинин сообщал следующее:

“Дорогой Борис Александрович!

Извините, что я вмешалась в Вашу личную жизнь. Но я являюсь руководителем спецпроекта “Чертополох”, куда входит радио “Свобода” и, таким образом, Нина Миллер. Кроме того, наш красный папа поручил мне быть Вашим ангелом-хранителем.

Сообщаю Вам те два секрета, тот классовый барьер, который наша принцесса Нина Миллер никак не могла перепрыгнуть.

Первый секрет. Она строила из себя советскую дворянку. А на самом деле она не дворянка, а лесбиянка. И эта “техническая девушка” лесбиянит уже с 16-летнего возраста.

Второй секрет. Ее отец всю жизнь тщательно скрывает, что он еврей-выкрест. Поэтому и его дочери приходится скрывать, что она полуеврейка.

Зная эти секреты, вы поймете и всю остальную “тайнопись” в ее письмах. Может быть, это пригодится Вам для Вашей книги об идеальных советских людях нового типа – гомо совьетикус.

Теперь о деле. Ученические годы Вильгельма Мейстера окончились, и в ближайшее время Вас отзывают в Москву для прохождения курса в нашем Институте высшей социологии – НИИ-13.

Вспомните слова из “Золотого осла” Апулея, что для достижения настоящей мудрости сначала нужно побывать в ослиной шкуре. Перед отъездом из Вены рекомендую Вам послушать оперу Галеви “Жидовка”.

Искренне Ваш И. В. Малинин.

Профессор высшей социологии генерал-лейтенант госбезопасности”.

* * *

Так закончился роман инженера человеческих душ Бориса Руднева, который охотился за советской девушкой нового типа – гомо совьетикус.



Следующaя глaвa
Перейти к СОДЕРЖАНИЮ