Григорий Климов. Имя мое Легион

Глава 15. Белладонна

Чтобы достигнуть настоящей мудрости,
сначала нужно побывать в ослиной шкуре.

Апулей. Золотой осел

В доме чудес произошло очередное чудо. Вечный жених Жоржик Бутырский, наконец, женился. Но получилось это вовсе не так просто. Даже сам Жоржик потом долго удивлялся, как это он вдруг очутился в женатом положении.

Началось это семейное счастье с тюрьмы. Как полагалось в роду Бутырских, тюрьма эта была, конечно, Бутырская. А попал туда Жоржик из-за зеленого змия и марафета.

Будучи тройным агентом и связным между американской разведкой, советской контрразведкой и неотроцкистами из “Лиги прав человека”, которые крутили “Самиздат”, Жоржик, помимо всего прочего, передавал этим лигаонерам также и марафет, то есть всякие наркотики, которые он получал от агента Си-ай-эй Доки Бондаревой. Все это делалось буквально из-под полы. Прикрываясь статусом жены американского дипломата, ведьма Дока в порядке операции “Черный крест” таскала эти наркотики под юбкой. Некоторые писания из “Самиздата” и “Феникса”, органа Союза молодых гениев – СМОГ, были явно написаны в дыму наркотиков.

Но вся беда в том, что Жоржик и сам понюхал этот заманчивый дымок – и попал на крючок. Вечерами он пьянствовал и марафетничал со своими лигаонерами из “Лиги прав человека”, а днем шатался по дому чудес и хриплым голоском напевал:

Эх-х, жисть наша пропа-ащая, И тело же-енское по фондовой цене...

Его сочувственно спрашивали:

– У тебя, Жоржик, что, неприятности?

– Если нет, так будут, – философски отвечал Жоржик. И неприятности не заставили себя долго ждать. После своих агентурных похождений Жоржик обычно отсыпался в фотолаборатории. И вдруг выяснилось, что попутно Жоржик разворовал всю фотоаппаратуру. В результате дело передали в суд.

Косоглазый Филимон потянул носом воздух:

– Хм, в воздухе пахнет тюрьмой. Пока там суд да дело, Жоржик пьянствовал пуще прежнего и жаловался:

– У меня душа артиста, а мне в эту душу наплевали. Ух, бюрократы!

Затем Жоржик перестал платить за квартиру.

– Зачем мне квартира? Скоро мне дадут казенную. Затем он принялся пропивать свою одежду.

– Зачем мне одежда? Скоро мне дадут казенную. Если когда-то Жоржик был ласковым приблудным песиком, то теперь он походил на бродячего шелудивого кобеля, каких ловят в собачий ящик и отправляют на живодерню, где из них, говорят, варят всякие косметические препараты.

Но самому Жоржику никакая косметика уже не помогала. Пробовал он пудрить свой посиневший от водки нос, закапывал всякие капли в свои вечно красные слезящиеся глаза. Но зеленый змий был сильней. Кроме того, теперь у Жоржика постоянно дрожали руки.

– У воришек всегда руки трясутся, – говорил Акоп Саркисьян.

В хмуром доме по соседству с домом чудес вдруг зашевелились. Чтобы проверить Жоржика на наркотики, решили сделать ему медосмотр. Но чтобы сам Жоржик ничего не заподозрил, осмотр устроили для всего руководящего состава дома чудес. Пришел молодой доктор в штатском костюме, но с военной выправкой. В руках у него был чемоданчик с какой-то специальной аппаратурой.

Всем предложили раздеться догола. Первым, как президент, на осмотр пошел Борис Руднев. А остальные в чем мать родила расселись в соседней комнате.

Комиссар дома чудес Сосий Исаевич Гильруд, несмотря на просьбу раздеться, упорно не хотел снимать с себя трусики, и все время придерживал их рукой.

– Знаете, как-то неприятно сидеть голым задом на холодном стуле, – оправдывался он. На самом же деле комиссару просто не хотелось показывать, что он обрезанный. Чтобы потом не было разговорчиков, почему это все комиссары обрезанные.

Тело у Соси было белое-белое, мягкое и округлое, как у полнеющей женщины, и даже без единого волоска. На объемистом животе комиссара, как у Будды, свисали три жирные складки. А на левом боку у него было огромное черное пятно. Начиналось оно под мышкой и уходило под трусики. Даже и не пятно, а просто весь бок черный. Да такой черный, что любой негр позавидует.

Антисемит Карл Маркс когда-то говорил про семита Фердинанда Лассаля, что его бабушку негр догнал. Может быть, и у Соси тоже так.

Так или иначе, Сося немножко стеснялся своего черного пятна и старался прикрыть его рукой или повернуться другим боком. В средние века такие черные пятна, даже величиной с пятак, считались печатью дьявола или меткой ведьмы, и обладателей таких пятен жгли на кострах, как ведьм и ведьмаков. Из Сосиного же пятна можно было наделать сотни таких печатей дьявола. И в доброе старое время с такой уж большой печатью он сделал бы большую карьеру среди сатанистов или попал бы на костер инквизиции.

Неистовый Артамон, который всегда носился по дому чудес, как ракета, когда разулся, вдруг сразу сбавил скорость и стал прихрамывать. У него был какой-то беспорядок с ногами, и поэтому он носил специальные ботинки с искусственной пяткой. Живот у него был кругленький и гладенький и торчал вперед, как спелый арбузик. А внутри этого арбузика все время раздавался какой-то шум.

– Как в атомном реакторе, – заметил косоглазый Филимон. – Поэтому-то у вас и такая масса энергии.

– Это моя желудочная язва, – объяснял Артамон. – От нервного перенапряжения.

После медосмотра Жоржик продолжал выпивать и жаловался:

– Что же они меня не садят? Я уже все пропил, а они там бюрократию разводят.

Вскоре после этого, управляя казенной автомашиной, Жоржик – конечно, в пьяном виде – наехал ночью на велосипедиста. Хотя Жоржик и уверял, что это велосипедист наехал на него, но это не помогло. Велосипедиста повезли в госпиталь, а Жоржика замкнули в вытрезвитель.

На этот раз Жоржик на бюрократию уже не жаловался. Прямо из вытрезвителя его препроводили в дежурную камеру суда, где ему без долгих разговоров припаяли три месяца тюрьмы и столь же оперативно отправили по месту назначения. Так Жоржик Бутырский опять попал в Бутырскую тюрьму, где в музее криминологии хранился череп папы Бутырского с маленькой дырочкой в затылке. В доме чудес говорили:

– А наш Жоржик-то теперь, знаете, чирикает. Как птичка в клетке.

Пока Жоржик сидел и чирикал в Бутырках, все было хорошо. Но когда стал подходить срок его освобождения, в доме чудес заволновались. А что же будет дальше?

Устроили экстренное совещание, где выяснилось, что за время отсидки воришке Жоржику по настоянию гуманиста Соси по-прежнему выплачивают жалованье, которое хранится в сейфе. Кроме того, Жоржик опять обещал Капиталине жениться на ней и под залог своей любви опять занимал у нее деньги, чтобы расплатиться с другими невестами.

– Хорошо, – решил Борис Руднев. – Так вот, или пусть Жоржик по выходе из тюрьмы немедленно женится на Капиталине – тогда мы справим ему на деньги из сейфа свадьбу и замнем дело о воровстве. Или пусть он катится к чертовой матери – и отсиживает второй срок в тюрьме.

Всем это предложение очень понравилось. За исключением гуманиста Соси, который произнес целую речь о любви к людям, о неповторимости человеческой личности, что Жоржика нужно перевоспитывать лаской и любовью и так далее прочее.

– Что это у тебя за странная любовь? – сказал Борис. – Какая-то негативная любовь к воришкам, жуликам, алкоголикам и социальным паразитам. Ты прямо как те гуманисты из верховного суда США, которые голосуют не за нормальных людей, а за преступников. Итак, давайте проголосуем. Кто за свадьбу – поднимите руки!

Жоржик так всем надоел, что большинство проголосовали за свадьбу. А Сосе, поскольку он заботится о Жоржике как приемный отец, поручили передать этот ультиматум в Бутырскую тюрьму. Так, сидя за решеткой, Жоржик решил жениться. Все получилось как в рыцарском романе, где благородная дева своей любовью спасает своего суженого из темницы.

Когда Жоржик вышел на свободу, вид у него был довольно бледный.

– Это от тюряги, – говорили одни.

–Не-ет, – говорил другие – Это от предстоящей свадьбы.

Лев Толстой проповедовал непротивление злу насилием, а гуманист Сося Гильруд занимался этим на практике. После тюрьмы Сося выхлопотал Жоржику месячную путевку в санаторий. Пока Жоржик набирался там сил для супружеской жизни, в доме чудес шли приготовления к свадьбе.

Поскольку у Жоржика не было даже второй пары кальсон, гуманист Сося пустил по дому чудес подписной лист на подарки бедному жениху. Люди чертыхались, но давали. Так Жоржику справили приданое.

Свадьбу закатили такую, что ни в сказке рассказать, ни пером описать. Чтобы жених не сбежал, с самого начала к нему приставили двух караульщиков. В общем, пропили все деньги, которые Жоржик заработал, сидя в тюрьме. Всем был очень весело. Невеста сияла. Грустное лицо было только у одного Жоржика.

Чтобы подсластить Жоржику горькую пилюлю, после свадьбы гуманист Сося опять выговорил ему месячный отпуск – как медовый месяц. Жоржик с кислой физиономией уехал, в доме чудес удивлялись:

– Такая дрянь, как Жоржик, а Сося носится с ним, как дурак с писаной торбой. Но Сося вовсе не дурак. Там что-то другое.

Больше всех возмущался Миша Гейм-Данилов, бывший собутыльник Васьки Сталина. От волнения у Миши судорожного дергались губы, и он заикался больше обычного:

– А ч-ч-чем я хуже Жоржика? А п-п-почему мне ничего не дают? Я когда-то с самим Васькой Сталиным вып-п-пи-вал. А теперь меня заб-б-были.

Обижался также и Женька Южный, бывший повар Васьки Сталина, который теперь приторговывал самогоном:

– А у меня даже самогона не купили! Что ж это за свадьба без самогона? Вот увидите, не будет молодым счастья.

После медового месяца, хотя и в женатом состоянии, Жоржик продолжал пьянствовать.

– Меня совесть мучит, – жаловался он. – Ведь оженили-то меня насильно. Так сказать, изнасиловали. Причем коллективно. И даже голосовали. И даже в протокол занесли. Да что я вам – проститутка?!

Гроссмейстер Зарем Волков, шахматный чемпион по игре вслепую, анализировал эту историю несколько иначе. Человек-компьютер печально качал головой:

– Имеющие глаза – и не видят. Завел себе Сося второго миньона. А Борис и этого второго миньона оженил.

* * *

– Что это такое? – спросила Нина, показывая на маленькую игрушечную ведьму верхом на помеле, которая болталась на веревочке в автомашине Бориса.

–Это амулет против ведьм, – сказал любимец богов. – Это мне французская Лиза подарила. Она тоже хвасталась, что она ведьма.

– Тут нечем хвастаться. Это очень печально.

– Что?

Нина не ответила и перевела разговор на другую тему. Но каждый раз, садясь в белый ЗИЛ, она косилась на амулет против ведьм и недовольно морщилась. Так, словно этот амулет ей мешает.

Все это, конечно, чепуха. Но как-то Борис заехал в дом под золотым петушком и по привычке стал рыться в кабинете Максима. Так ему попала в руки вырезка из американского журнала “Тайм” от 3 сентября 1956 года. Статья называлась “Психология ведьм”, и красный папа подчеркнул там следующее:

“Кажется, что ведьмы былых времен исчезли. Но это вовсе не так в глазах психологов школы Юнга... Юнгианцы считают, что определенные мифы повторяются во всех веках и общественных формациях... Исходя из этой теории, лондонский последователь школы Юнга – д-р Леопольд Штейн занялся серьезной психологической охотой на ведьм. Доктор Штейн полагает, что типы ведьм (он называет их “ненавистными женщинами”) можно найти почти везде в современной жизни.

В первом выпуске “Журнала аналитической психологии”, издаваемого английскими последователями знаменитого психоаналитика Карла Юнга, доктор Штейн рассматривает ненавистных женщин как определенную психиатрическую категорию. Он базирует свои наблюдения на шести молодых женщинах-пациентках... Согласно доктору Штейну, что отличает их от других – это их “переменчивое, непонятное, двойственное, загадочное поведение и заманчивое очарование в резком контрасте с их саркастической и жестокой расчетливостью...

Хотя они были замужем и вели активную половую жизнь, но втайне они боялись полового акта и оставались “психологическими девственницами”. Они умели держать язык за зубами, были чопорно-натянутые, скрытные, недоверчивые и фальшивые. Они были склонны к холодности, привлекали слабых мужчин мальчишеского типа, ненавидели поцелуи в губы (раньше считалось, что поцелуй ведьмы вытягивает душу). Часто они имели связи, обычно с женатыми мужчинами. Они ненавидели и мучили мужчин, но сами думали, что они могут любить.

...Если они сами не доктора или дантисты, они “случайно” завлекают своих дантистов... Некоторые имеют любовные связи со шпионами или каким-либо другим образом связаны со шпионажем...

...Женщины типа ведьмы успешно пользуются своим полом как оружием... Они душат любой талант, который может быть у их мужского партнера... Если они прикидываются беспомощными “маленькими девочками”, мужчины часто попадают в эту ловушку...

Во время сеанса психоанализа ведьма-пациентка иногда... идет на все уловки, за исключением слез, чтобы подчинить себе психоаналитика. (Согласно средневековому поверью, что ведьмы не могут плакать, Штейн ни разу не видел, чтобы “ненавистные женщины” проронили хоть одну слезу)... Хорошо известно, что ведьмы обладают властью выхолащивать мужчин, вызвать чью-либо смерть или же влюбить в себя”.

Заканчивалась статья тем, что, несмотря на все старания доктора Штейна сделать своих пациенток менее зловредными, он с большим удовольствием приписал бы им добрую старую средневековую дыбу или хороший, проверенный опытом костер.

Следом Борис нашел оригинал лондонского “Журнала аналитической психологии”, где были отмечены некоторые дополнительные детали по части опознавания ведьм. Например, доктор Штейн сообщал, что если уж дело доходит до постели и если пользоваться технической терминологией, то его ведьмы-пациентки предпочитают делать “любовь верхом”, то есть верхом на мужчине. И еще одна психоаналитическая примета: кроме того, что ведьмы вообще недолюбливают поцелуев, они особенно не переносят “мокрых” поцелуев, поцелуев “с языком” или взасос.

На фотографии в “Тайм” доктор Штейн, как нарочно, высунул язык – и прикусил. Так, словно он чего-то недоговаривает и подает своим ведьмам какой-то условный знак.

На полях рукой красного папы стояло заключение: “Да и он и сам такой, язычник, – поэтому он и язык вывалил”.

После этой “Психологии ведьм” Борису стало казаться, что и Нина тоже целуется немножко не так, как надо, что она и холодная, и загадочная, и двойственная, и – очаровательная. Однако это не только не испугало его, а, наоборот, еще больше распалило его любовь.

Хотя Нина и уверяла, что она еще не оправилась от своих предыдущих любовных похождений, но постепенно укрощение строптивой продвигалось вперед. Когда на дворе подули осенние ветры, после долгих колебаний она даже стала заходить к Борису на квартиру.

Как и полагается невинным девушкам, в любви Нина была довольно неопытна. Хотя она и позволяла целовать ее – и даже немножко больше, но сама она на поцелуи почти не отвечала. Любимец богов беспрепятственно прохаживался по всем тем местам, которые вдохновляют всех поэтов и художников всех времен и народов, а Нина только божественно усмехалась:

– Что ты там стараешься? Напрасный труд... С одной стороны, это походило на то, что говорил доктор Штейн о своих ведьмах. С другой стороны, это даже хорошо: за такую жену не нужно опасаться, что ты уедешь в командировку, а она тем временем спутается с почтальоном.

Потом Нина осмелела и сама попробовала целоваться. Он лежал на диване, а она вдруг взяла и улеглась сверху. Да так неловко, что он чувствовал себя как базарный фокусник, которому положили на грудь наковальню и собираются ковать подковы. А лучистые глаза Нины искрились шаловливым любопытством.

– Что? Не нравится? – Она улыбнулась и наградила его маленьким холодным поцелуем.

В дальнейшем, когда Нине хотелось приласкаться, она всегда применяла свою собственную модернистическую технику – лезла наверх, давила своей тяжестью и нежно мурлыкала:

– Мой маленький, мой мышоночек... И зачем ты меня, дрянь такую, полюбил?

А любимец богов кряхтел внизу и думал: “Ага, вот она – любовь верхом доктора Штейна”.

Конечно, ничего более серьезного Нина не позволяла, заранее предупредив, что она техническая девушка. А на одних поцелуях далеко не уедешь. Поэтому вскоре у Бориса от поцелуев распухли губы. Потом от осеннего ветерка губы обветрили и потрескались до крови.

Как-то любимец богов доцеловался со своей богиней до того, что почувствовал солоноватый привкус собственной крови на губах. Нина лежала на диване, опершись на локти, наподобие сфинкса. Ее большие серо-зеленые глаза, словно остекленев, смотрели куда-то в одну точку, а полуоткрытый рот в первый раз дышал неведомым томлением, как будто в ней, наконец, проснулась женщина. Это было столь необычайно, что он спросил:

– Что с тобой?

Неведомые огоньки в глазах девушки вдруг погасли:

– Ничего... Просто так...

А в душе Бориса шевельнулось что-то нехорошее. Ему показалось, что привкус крови разбудил в Нине то, что у других людей называется любовью. Он тряхнул головой – тьфу, если идти по этому пути, то этак дойдешь не только до ведьм, но и до вампиров. Просто он начитался всякой чепухи и в результате у него излишняя мнительность.

Чтобы избавиться от этой мнительности, Борис опять полез в чернокнижную библиотеку Максима и наткнулся там на книгу “Колдовство в наши дни”. Издана она была в Америке, да еще в 1955 году. Совсем свеженький материал. Несмотря на то, что это уже 20 век, автор книги Гарольд Гарднер, директор музея магии и колдовства в Каслтауне, не без некоторой гордости сообщает, что он – сам колдун! Это подтверждает и автор предисловия – доктор антропологии и профессор египтологии мисс Маргарет Муррей.

Апробированный столь научными авторитетами, колдун 20 века для начала повторял известную и многообещающую цитату из “Золотого осла” Апулея: “Я сообщил вам тайны, которые вы хотя и слышали, но значения которых вы не поймете”.

Колдун Гарднер писал, что бесовские силы “передаются по наследству и что этому искусству свойственно распространяться в семействах”. Чтобы избежать проникновения шпионов и лазутчиков, в члены колдовского культа “рекрутировались только люди той же крови, то есть из колдовского семейства”.

Святейшая инквизиция тоже считала, что ведовство – это культ наследственный, и поэтому вместе с ведьмами частенько отправляли на тот свет также и их ведьмачат. Колдун Гарднер обиженно жаловался: “В 1718 году в Англии повесили ведьму миссис Хьюк вместе с ее девятилетним ребенком, а в Каслтауне вместе с одной ведьмой сожгли и ее маленького сына по той единственной причине, что он был сыном ведьмы”.

По кабинету Максима прохаживался профессор темных дел Малинин в генеральской форме КГБ. Увидев, что читает Борис, он сказал:

– Помните, ведь во время Великой Чистки тоже частенько арестовывали целыми семьями. Особенно в случае крупных партийцев. Теперь вы понимаете, почему чистили целыми семьями? А присмотритесь внимательно к тем, кто у нас сегодня бесится, – все эти бунтари, оппозиционеры, диссиденты, неотроцкисты из “Лиги прав человека” или необердяевцы из “Союза социал-христиан”. Ведь большинство из них – это дети крупных большевиков, которых перестреляли во время Великой Чистки, а детей недостреляли. А рядом бесится внук Литвинова и даже дочка самого Сталина.

– А что вы теперь с этими легионерами делаете? – спросил Борис.

– Это зависит от обстоятельств. Некоторых сажаем в дурдома. А некоторым просто подыскиваем подходящую работу. Как на бирже труда.

– Игорь Викторович, я уже давно хотел попросить у вас более подробные характеристики на моих сотрудников и сослуживцев. С точки зрения вашей черной социологии.

– Это вам мало поможет, Борис Александрович. Чтобы понять эту проблему, вам нужно штудировать “Протоколы советских мудрецов” и смотреть кругом. Только держите глаза и уши открытыми, а рот закрытым. Иначе вы переругаетесь со многими из ваших знакомых.

– В общем, вы устраиваете мне ученические годы Вильгельма Мейстера?

Генерал-профессор пожал плечами, и на его погонах сверкнули скрещенные топорики техслужбы 13-го отдела КГБ:

– По этому поводу Апулей в своем “Золотом осле” говорит так: “Чтобы достигнуть настоящей мудрости, сначала нужно побывать в ослиной шкуре”.

Чтобы добраться до этой мудрости, Борис полез дальше по книгам. Знаменитый чернокнижник Парацельс суммировал свою мудрость так: “Все то, что внизу, равно тому, что вверху”. А богоискатель Мережковский повторял эту формулу подозрительно сходно: “Небо вверху, небо внизу... Все, что вверху, все и внизу. Если поймешь, благо тебе”. На полях книгикто-то подвел красным карандашом итог этим премудростям – 691

Но наука наукой, а жизнь жизнью. Однажды Нина надела новые серьги. На вид это были самые обычные коричневые ракушки, похожие на половинку ореха. Но бросались в глаза красивая золотая оправа и старая тщательная ювелирная работа.

Видя, что Борис заинтересовался сережками, Нина отцепила одну и положила ему на ладонь:

– Это фамильная реликвия. Еще от бабушки.

Борис посмотрел на ракушку, перевернул ее – и опять перед ним встали тени прошлого. Ведь это точно такая же ракушка, как та, которая в форме кулона была когда-то конфискована при аресте у этой чертовой Зинаиды Гершелевны, которая теперь сидит на чердаке у князя Сибирского.

Тогда Максим говорил, что это жук-скарабей, изображающий навозного жука, символ солнцеворота и жизневорота в Древнем Египте. Потом им пользовались как тайным символом члены каких-то тайных обществ. Позже это стало тайным символом тайных дианических культов, которыми баловались ведьмы. Борис еще раз перевернул ракушку. Да, похоже на тот женский символ, который обычно рисуют на стенках уборных.

Позже, когда Борис служил в Нью-Йорке, он как-то набрел в антикварной лавчонке на целую витрину, заполненную значками всяких тайных обществ, где поблескивали символы власти, смерти и славы вперемежку с изображениями козла, вставшего на задние копыта, с рогами, хвостом и почему-то с крыльями. Среди этих старых и пыльных значков валялась и точно такая же ракушка в оправе. Хозяином лавчонки был какой-то старый еврей, и Борис спросил его, что это за ракушка.

– Жук, – коротко ответил хозяин.

Но когда Борис стал допытываться, что же это за жук, старый еврей вдруг разозлился и сердито захлопнул витрину.

И вот теперь эта же загадочная ракушка-скарабей в руках советской девочки Нины. Опять какая-то тайна.

А Нина, словно нарочно, подливала масла в огонь. Идут они с Борисом по улице. Через дорогу бежит собака. Самая обычная собака и даже непородистая. Нина смотрит на эту собаку лучезарными глазами и мечтательно говорит:

– Знаешь, Борькин, я собак люблю больше, чем мужчин. Другой бы только посмеялся. Но Борис опять полез в чернокнижную библиотеку Максима, где был индекс на все случаи жизни. Насчет любви к собачкам там рекомендовалось заглянуть в трактат ученого инквизитора Анри Богэ “Дискурсы о колдовстве”, которые дискутировались в 1590 году и где дело трактовалось так:

“Клодина Бобэн, молодая девица, чья голова была вскружена патологическим тщеславием, очевидный мономаньяк, которая любой ценой хотела быть в центре общественного внимания. Клодина на допросе призналась, что по ночам она вместе со своей матерью верхом на помеле летала на шабаш ведьм”. Там девица Клодина совокуплялась с дьяволом в образе собаки. Чтобы спасти ее грешную душу, бедную Клодину отправили на костер.

В другой книге сообщалось, что ведьмы крутят любовь не только с собачками, но и с собственными отцами. Это подтверждает и такой авторитет, как доктор Фрейд, называя это комплексом Электры, часто подсознательным.

При этом Борису, вспомнилось, как Нина, уже взрослая женщина, постоянно, как ребенок, лезет отцу на колени. А на улице она все время ходит с ним под ручку и даже афиширует это. А когда Нина с Борисом, отец словно ревнует и вечно крутится у ворот, ожидая, когда же дочь вернется домой.

Борис заглянул в индекс на комплекс Электры. Там ссылка на трилогию Мережковского “Христос и антихрист”, где дается такое описание шабаша ведьм:

“В укромных местечках заводились любовные шашни – дочерей с отцами, братьев с сестрами, кота с девочкой, шершавого инкуба с бесстыдно скалившей зубы монахиней”.

Следом Мережковский писал, будто Цезарь Боржиа из-за кровосмесительной похоти к своей родной сестре мадонне Лукреции убил своего родного брата и что римского папу Александра Шестого, отца Цезаря и Лукреции, тоже обвиняли, что он был преисполнен “чудовищной похотью” к своей дочери и поэтому перетравил ядом всех ее мужей.

Как-то Борис привез Нину домой, когда родители уже спали, и она пригласила его выпить чашку чая у нее в комнате. Но Акакий Петрович как старый ревнивец вылез из теплой постели, оделся, повязал галстук и присоединился к чаепитию. Вроде для приличия. Вместо сахара он бросил в свою чашку три таблетки против меланхолии. А Борис, начитавшись про яды Борджиа, сидел и невольно думал: эх, как бы будущий тесть не подбросил какой-нибудь гадости и в его чашку.

Иногда Борис пытался анализировать свои чувства. Он в том опасном возрасте, когда мужчина уже начинает серьезно беспокоиться о создании семейного гнезда. У него было много мимолетных связей – теплые и милые, немножко печальные или забавные, о которых потом приятно вспомнить. Так вот, как 1002-я ночь с французской Лизой. Но все это было несерьезно.

Были и две большие настоящие любви, когда человек теряет голову, – по этому и узнается настоящая любовь. И вот теперь он опять ощущал это же сладкое и томительное чувство. Значит, Нина – его третья большая любовь. И, может быть, последний большой шанс в той лотерее, которая называется жизнью. Видно, недаром говорят, что любовь слепа.

Нина по глупости болтает, что она ведьма. А он начитался всякой чепухи. Да и кому из них верить? Средневековая инквизиция и папа-Иннокентий Восьмой говорят одно. Это же повторяют советская инквизиция и красный папа Максим Руднев. А вот отец психоанализа – еврейский папа Фрейд говорит совсем другое.

Папа Фрейд авторитетно заверяет, что никаких ведьм нет, что все это бабьи сказки и что психические ненормальности происходят оттого, что ребенка не вовремя отшлепали, немножко уронили или не так воспитывали. Кроме того, папа Фрейд говорит, что если у человека психозы на почве половых заблуждений, то надо просто отпустить тормоза, дать человеку свободу – и все будет в порядке.

Кому из них верить? Современному папе Фрейду или средневековому папе Иннокентию Восьмому? Да и какое это имеет отношение к Нине? Ведь посмотрев на нее, трудно представить себе более здоровую женщину.

Вечером, после работы, Нина пришла к нему на квартиру. С раскрасневшимися от холода щеками, пахнущая свежим воздухом, с сияющими глазами. Любимец богов посмотрел на свою богиню и задумчиво сказал:

– Знаешь, о чем я сейчас думал?

– О чем?

– Ты досталась мне с таким трудом. И мне вдруг пришла в голову глупая идея...

– Какая?

– Допустим, если бы ты мне потом изменила... Другой бы я простил. Знаешь, десять женщин бросил я, десять – бросили меня. Но тебя я люблю как богиню. И тебе бы я не простил этого никогда.

– И что тогда? – улыбнулась Нина.

Он вынул из стола маленький черный браунинг:

– Это тоже семейная реликвия. Из этого пистолета мой брат пристрелил свою жену.

Богиня молча встала, взяла свою сумочку и направилась к двери. Он догнал ее и обнял за плечи:

– Куда ты?

– Пусти, – тихо сказала она.

Ее лицо побледнело, глаза смотрели вниз.

– Да что с тобой?

– Ничего... Просто я поняла, что мы никогда не можем быть мужем и женой.

– Но почему?

– Ведь я говорила тебе, что у меня была большая любовь, очень большая... И я боюсь, что это сильнее меня, что это может повториться... Но ты этого не поймешь... Пусти...

Она избегала встречаться с ним взглядом. В ее голосе звучала какая-то печальная усталость.

– Пусти... – повторила она. Потом, словно ища опоры, вдруг прижалась лицом к его груди. – пойми, я хочу тебя любить... Хочу!

– Так в чем же дело?

– Пойми, я хочу быть такая, как все... Но я не такая, как все...

– Милая, что с тобой?

Но Нина только мотала головой и молчала. Как ни старался любимец богов утешить свою богиню, но весь вечер был испорчен. Он пытался развлечь ее, но она думала о чем-то другом и отвечала невпопад. Потом вдруг взяла маленький браунинг, лежавший на столе, повертела его в руках и тихо сказала:

– Знаешь, иногда я сама хочу умереть... Но я вовсе не хочу, чтобы в меня стреляли другие.

Всю дорогу домой Нина упорно молчала. Только у самой калитки она с легким упреком сказала:

– Если бы ты знал, как часто я плачу по ночам... Он посмотрел ей в глаза. Но ее глаза были сухи. Качались уличные фонари на ветру. Качались ветви деревьев. По лицу девушки бродили расплывчатые тени. Он обнял ее и поцеловал. Тело девушки было покорно и безразлично, словно ее целовал чужой.

– Сегодня я опять спать не буду, – шептали холодные губы, – Зачем ты только это сказал... Зачем?!

* * *

Началось все это с того, что Остап Оглоедов решил отпраздновать свою не то медную, не то оловянную свадьбу. Ну и устроил он домашнюю пирушку, на которую пригласил всех своих приятелей по радио “Свобода”.

Ради такого торжества Остап даже вытащил из сундука свой заветный фрак, символ красивой жизни. А потом весело распевал свои любимые баллады про честных жуликов.

Все было хорошо, пока динамитная Дина не перепилась. Тогда она вдруг посмотрела на Остапа и говорит:

– А кто это такой? Ведь это ж не человек, а пустое место.

– Вже наклюкалась, – мрачно сказал Остап. – Назюзюкалась.

Гости насторожились, зная, что предстоит очередной скандал. А Дина спокойно продолжала:

– Ведь я даже не знаю, кто он такой. Выдает себя за русского. А когда нужно было поступать на радио “Свобода”, то уверял, что он с прожидью. То, что он обрезанный, – это точно. То он жалуется, что в лагере сидел, то хвастается, что он сам людей сажал. То брешет про баб, а потом говорит, что он и педерастией занимался, просто так, ради спорта. Ведь вся его жизнь – это сплошная ложь.

– Просто я творческий человек, и у меня повышенная фантазия, – оправдывался Остап, поправляя свой фрак. – Я ее на понта брал, а она этого не кумекает. Эх, ланца-дрица гоп-ца-ца!

Чтобы заглушить свою жену, Остап предложил спеть хором новую блатную песню. А на Дину напал дух противоречия. Она уставилась на своего мужа мутными глазами и закричала:

– Ведь это ж какой-то бывший уголовник. Ведь меня от одного его вида тошнит.

– Дина, не подрывай мой авторитет, – уговаривал Остап. – Вот же беда – как только налижется, сразу ей вся дурь в голову шибает.

Дина качалась из стороны в сторону и рассуждала:

– А ведь у меня еще два мужа есть. И не липовые, а настоящие. И дети от них.

– Заткни свою плевательницу! – взывал Остап и треснул кулаком по столу.

Но динамитная Дина не унималась и выкладывала все семейные тайны. Оказывается, ее предыдущие мужья во время войны попали за границу и теперь работали в американской пропаганде, один – на радио “Голос Америки” в Вашингтоне, а второй – на радио “Освобождение” в Мюнхене. Обе эти радиостанции были тесно связаны с американской разведкой Си-ай-эй, и по советским законам это считалось изменой родине.

Тут Остап испугался и стал уверять, что Дина просто сумасшедшая, что два ее деда были алкоголиками и повесились, а третий муж был писателем и бросился под трамвай.

– Она просто бредит, – кричал Остап. – Ведь у нее шизофрения – раздвоение личности. А у ее матери-террористки паранойя. И у всех детей то же самое. Выродки! У них у всех в голове перекос – параллакс. Потому Дина и шухерит, когда набухается. И все ее мужья не лучше!

– А ты чем лучше? – сказала Дина. Чем больше волновался Остап, тем спокойнее становилась его жена.

– Мои настоящие мужья мне теперь даже письма пишут. В Америку зовут.

– Это американские шпионы! – кричал Остап.

– Эх, вот возьму и уеду в Америку, – мечтательно вздохнула Дина.

– Да тебя, дуру, за это в дурдом засунут! – всплеснул руками Остап. – А заодно и всех твоих выродков. А потом и за меня возьмутся. И буду я там припухать как бобик. Нет, я вижу, что из этого сумасшедшего дома нужно срываться. И как можно скорей.

Гости сидели и смущенно поглядывали на двери. Остап сделал широкий жест, призывая гостей к вниманию:

– Товарищи, будьте свидетелями – я развожусь! И немедленно. С этой минуты мы не муж и жена, а бывшие муж и жена. Так и зарегистрируйте.

– Ты никогда мне мужем и не был, – тихо сказала бывшая жена, – Ведь ты фиктивный муж. Я тебя просто так... жалела... прятала. Ведь ты всю жизнь у женщин под юбкой прячешься. Маскируешься, как оборотень. Но сам от себя не убежишь, не спрячешься.

Торжество было испорчено, и гости преждевременно разошлись. А Остап зашипел на свою бывшую жену:

– Да ты соображаешь, кто такие эти гости, сослуживцы? Ведь это ж все чистокровные гады! Завистники, подхалимы, стукачи. Ведь в нашу шарашкину контору ни одного порядочного человека и не возьмут. Им всем место в тюряге. Кроме того, они мне все завидуют. Потому что я среди них самый талантливый.

Они сидели за пустым столом, доедая и допивая остатки пиршества.

– Ведь эти сукины дети спят и видят, как бы меня угробить, – волновался бывший муж. – А ты им в руки такие козыри спускаешь. Ведь они сейчас домой прибегут – и сразу засядут катать на меня доносы.

– Ты б сам поменьше доносами занимался, – заметила бывшая жена. – Поэтому тебе везде доносы и мерещатся. На радио “Свобода” передавали новости дня.

– Знаете, наш Остап женился со страха, а теперь со страха разводится.

Остап сидел за своим столом в отделе скриптов, сосал свою бутыль с молоком и мрачно ворчал:

– Опять моя язва шебаршит. Врачи говорят, не волноваться. А как тут не волноваться? У меня в желудке сплошные кислоты и щелочи-сволочи. Эх, вредное у нас производство. Хуже свинцовых рудников.

После развода Остап снял где-то комнату и раздал всем свой новый адрес. С тех пор жизнь Остапа стала загадкой. Ищут его по новому адресу – нету. Ищут по старому адресу – тоже нету.

Тем временем Остап по-прежнему обитал у своей разведенной жены. Но теперь уже на положении любовника. Когда приходили знакомые, Остап прятался в маленьком чуланчике. Знакомые, естественно, сочувствовали покинутой жене:

– И как только вы, голубушка, с таким мерзавцем жили? Ведь это ж прохвост высшей марки. Ведь у него ж на харе написано, что это за темная личность. Рецидивист!

Бывший муж сидел, скорчившись, в своем чуланчике и старался не дышать. А бывшая жена сидела за своим мольбертом и рисовала модернистические картины, столь же непонятные и запутанные, как их жизнь.

– Ведь это ж самый настоящий ворюга, – возмущались знакомые. – Он у всех деньги занимает и не отдает – как карманник. Удивляюсь, почему это радио “Свобода” берет на службу таких проходимцев?

Слушая все это, Остап потел в своем чуланчике и тяжело сопел. А модернистическая художница, подражая Пикассо, выдавливала краски из тюбиков прямо на полотно и сосредоточенно размазывала их старым кухонным ножом.

Потом эти же самые знакомые заходили к Остапу на службу и, понизив голос, сообщали:

– Знаете, а ваша-то жена уже того...

– Чего это – того?

– Да ведь она себе уже хахаля завела.

– А откуда вы это знаете?

– Да как же... У нее в чуланчике кто-то все время сидит и сопит. И хрюкает, как свинья в хлеву.

Так бы и жил себе Остап у своей разведенной жены-любовницы, если бы не случилось одно маленькое происшествие. А началось все это, как всегда, из-за сущей чепухи, из-за старшей падчерицы по имени Таня.

Хотя имя у Тани было красивое, но зато сама она была девица на редкость неаппетитная, с торчащими наружу зубами и к тому же косая на оба глаза. Остап уверял, что у нее есть и еще какие-то внутренние дефекты. Училась она плохо, и поэтому ее перевели в школу для дефективных, откуда она вскоре сбежала и стала тем, что в Америке называется хиппи.

В СССР этих хиппи официально называли социальными паразитами и тунеядцами, а сами они называли себя демократами и борцами за свободу и права человека. И они валяли дурака точно так же, как американские хиппи. При Сталине таких людей лечили трудом в концлагерях, а теперь в порядке либерализации их считали придурками и сажали в дурдома.

Вот к этим-то советским хиппи и присоединилась косоглазая Таня. Она даже участвовала в какой-то демонстрации какого-то протеста у памятника Пушкину, где она познакомилась со знаменитой поэтессой Наталией Горбаневской. Эта модернистическая поэтесса была знаменита тем, что ругалась, как мужик, непечатными словами и печаталась в подпольном “Самиздате”. Так она попала под суд, где ее спросили, откуда у нее дети, если замужем она не была. На это поэтесса ответила таким сочным матом, что повторить его на бумаге довольно трудно.

Всезнайка Остап говорил:

– А я знаю, откуда у нее дети, пальцем деланные. Все было более или менее ничего, пока для Тани не подошло время, когда начинается то, что называется любовью. Для начала Таня завела себе дневничок, где она записывала все свои сокровенные переживания, надеясь опубликовать это когда-нибудь в “Самиздате”. Хотя Таня этот дневничок тщательно припрятывала, но мама Дина, конечно, знала все, что там написано.

И вот однажды мама узрела в этом дневничке подробное и даже залитое слезами описание, как ее дочку... изнасиловали!? И виновником этому был не кто иной, как неохристианин Серафим Аллилуев, которого недавно выпустили из дурдома, и который теперь помогал Наталии Горбаневской в делах “Самиздата”.

Изнасилование было описано с такими художественными деталями и подробностями, что динамитная Дина взорвалась и побежала жаловаться на радио “Свобода”. Жаловалась она на Остапа, который обвинялся в косвенном соучастии и сводничестве, так как он водил Серафима в их дом и пьянствовал с ним, в результате чего и произошла вся эта трагедия.

От страха Остап встал на дыбы и взвыл:

– Буза! Баланда на постном масле! Если б Серафим даже и хотел кого-нибудь изнасиловать, так он на это не способен. Ведь все ж знают, что он минетчик. Просто Таньке хочется, чтоб ее изнасиловали, – вот она и фантазирует на бумаге. Все это клевета. Требую медицинской экспертизы!

Бедную Таню поволокли к доктору и выяснили, что у нее действительно все в целости и сохранности. Чтобы обелить свою честь и репутацию, Остап по этому поводу потребовал себе даже специальную справку с подписями и печатями. И утверждал, что дефекты у Тани нужно искать не там, где искали, а в голове. Но в голову так просто не заглянешь, и этот вопрос остался невыясненным.

После такого публичного срама Таня, естественно, загрустила. Она по целым дням запиралась у себя в комнате, никуда не выходила и ни с кем не разговаривала. Просто лежала на диване и смотрела в стенку.

– Это у нее депрессии, – говорил Остап. – В точности, как у мамаши.

Потом Таня решила покончить жизнь самоубийством и наглоталась какой-то гадости, от которой она не умерла, но зато наделала страшного переполоху, чего ей, вероятно, и хотелось.

– Она травится, – говорил Остап. – А живот болит у меня.

Затем произошло что-то еще более романтическое. Опять что-то на любовной почве. Но никто не знал, что именно, так как Остап клялся и божился, что он со своей бывшей женой больше не живет и ничегошеньки не видел и не слышал.

Собственно говоря, ничего такого особенного и не произошло. Ведь писатели постоянно пишут, что их героиня от любви сошла с ума. Так вот и бедная Таня. В общем, в результате всего этого ее взяли и посадили в психиатрическую больницу. В тот самый дурдом, где до этого вправляли мозги Серафиму Аллилуеву, Валерию Тарсису, Иосифу Бродскому и прочим труженикам “Самиздата”, который знающие люди называли “Сэмиздатом”.

Узнав, что его падчерицу посадили в дурдом, Остап переполошился:

– Этак еще и меня в дурдом законопатят, – заявил он, – Срывайся, пока не поздно!

И Остап спешно сбежал от своей бывшей жены-любовницы. На этот раз уже окончательно и бесповоротно. Сидя на работе, он чесал лапой живот и жаловался:

– Ох, моя язва говорит, что все это кончится плохо. И язва не обманула Остапа. Когда его падчерицу выпустили из психиатрической больницы, вскоре выяснилось, что она находится, как говорится, в интересном положении. Ну и Остапа, конечно, спрашивали:

– Так она что, в дурдоме забеременела?

– Да, видимо, нашла себе там подходящего партнера.

– Но как же ее оттуда выпустили?

– По закону, – объяснил Остап. – В декретный отпуск.

В разговор вмешался Серафим Аллилуев, как специалист по дурдомам:

– А знаете, какая разница между сумасшедшим и психопатом? Сумасшедший твердо знает, что дважды два – пять. А психопат подозревает, что дважды два – четыре, но все время беспокоится, почему не пять.

Узнав о предстоящем прибавлении семейства, динамитная Дина хотела было сгоряча подать в суд на психиатрическую больницу, что там недосмотрели за ее дочкой. Но Остап ее отговорил:

– Ты лучше не рыпайся. А то вас всех туда упекут. Так Остап Оглоедов стал чем-то вроде дедушки.

– Ну, Остап Остапович, как там дела-делишки? – спрашивали его.

– Плохо, – вздыхал дедушка Остап. – У Танькиного чертенка на ноге не пять пальцев, а четыре. В точности, как у Сталина. Значит, ожидай неприятностей.

– Четыре или пять? – бормотал Серафим Аллилуев. – Какая разница? Эта проблема беспокоит только психопатов. Говорят, что если у женщины что-то не в порядке, то ей нужно только выйти замуж, а еще лучше сделать ребенка, и все сразу станет в порядке. Однако в случае с Таней этот рецепт не помог.

После рождения чертенка с четырьмя пальцами у нее периодически появлялись депрессия, я она опять поговаривала о самоубийстве. Тогда мама Дина садилась с дочкой в такси и везла ее в психбольницу. Так Таня исчезала на несколько месяцев, а бабушка Дина нянчила ее четырехпалого чертенка и рассказывала знакомым, что Таня уехала на курорт.

Однако на этом дело Тани не кончилось, а только начиналось. Танины друзья из “Сэм-издата” пронюхали, что Таня опять сидит в дурдоме, и пропечатали об этом в своей неотроцкистской “Хронике” политических событий – что Таню посадили в дурдом как инакомыслящую, поскольку она не согласна с советским режимом. Да еще нарочно употребили ее фамилию по ее родному отцу – Таня Борман, зная, что кое-где это поможет.

Эту “Хронику” прочла ведьма Дока, агент Си-ай-эй в юбке, и подтолкнула своего евриканского мужа-оборотня: “Эй, смотри – ваших сажают!”

Заволновались и все евриканские корреспонденты в Москве. Если кто не знает, что это такое, то это соцмодернизм и новый советский неологизм. Так называли всех американских корреспондентов в Москве.

Сразу после этого дело бедной Тани попало в международную печать. Рядом с такими знаменитыми борцами за свободу и права человека в СССР, как академик Сахаров, Солженицын, Андрей Амальрик, Петр Якир, Павел Литвинов и даже сама Светлана Сталина. Так, сидя в дурдоме, Таня, сама того не зная, стала международной знаменитостью.

Говорят, что знаменитая поэтесса Наталия Горбаневская по этому поводу выругалась трехэтажным матом. Вероятно, от зависти к Таниной славе. А один поэт-модернист сочинил о Тане такие проникновенные стихи:

Девушка идет по Красной площади!
Красная площадь идет по девушке!
Кто? Кого? Бей парабеллум –
По ошалелым! Вэй, вэй – бей, бей!!!

Бей парабеллум – но одурелым!
– по окоселым!
– по опупелым!
Вэй, вэй – только меня не бей.

Вскоре Танины приятели из “Самиздата” докопались до Таниного дневничка, где она описывала свое изнасилование, и отпечатали его в подпольном журнале “Феникс”, органе московского Союза молодых гениев – СМОГ. В редакционном примечании пояснялось, что это орнаментальная проза и тайнопись и что Таню в действительности изнасиловала советская власть.

Через американскую ведьму Доку Залман, в сумке дипкурьера американского посольства в Москве, Танин дневничок перекочевал в эмигрантское издательство СТН, которое работало на деньги американской разведки, и где подвизался СТН-ист и ведьмак Кока Бондарев, отец ведьмы Доки. Так Танин дневничок вышел на международную арену. Говорят, что за ним уже охотятся несколько крупных евриканских издательств, собираясь сделать из него очередной бестселлер.

Конечно, все это дошло и до ушей настоящего отца Тани, который теперь работал на радио “Голос Америки”. После этого “Голос Америки” долго проливал слезы о несчастной Тане Борман, которая боролась за свободу и права человека в СССР и которую за это посадили в сумасшедший дом. А американское радио “Освобождение” в соответствии со своим названием прямо потребовало освобождения Тани из дурдома.

В результате такой всемирной рекламы заволновался весь международный легион: все 37 процентов доктора Кинси, 50 процентов интеллигенции, 75 процентов прессы; все бесы и бесенята, все шизофреники и параноики, все ведьмы и ведьмаки, все черти и чертенята, все оборотни и лешие; все члены, кандидаты, попутчики и сочувствующие той партии, имя которой легион; все чудики и чудаки типа ХС, типа ПЛ, типа ВРЕ, типа ГЕ и так далее прочее.

Если кто не знает, что это за типы, то это советский соцмодернизм, это тоже своего рода тайнопись, орнаментальная проза и неологизмы – это просто сокращенные непечатные ругательства, которыми западные модернисты благословения верховного суда США теперь пользуются без сокращений. Это чтобы западные модернисты не говорили, что мы, русские, отстаем от жизни и не знаем, что к чему.

Ведь когда-то великий правдоискатель Достоевский писал: “Россия еще скажет свое новое слово миру”. Ну вот мы и говорим миру это новое слово, имя которому – соцмодернизм.

В общем, поднялся из-за бедной Тани такой вой и крик на весь мир, такой гвалт, свист и улюлюканье, такое умопомрачение и затмение, что ни в сказке рассказать, ни пером описать. Ну, прямо так, словно сорвались с цепи и сатана, и антихрист, и вся подвластная им нечисть. Чистое светопреставление. Или новый антихрист народился.

Впрочем, ничего в этом особенного нет. То же самое получилось, когда Лев Толстой на старости лет написал свой маленький, но многозначительный рассказик о сумасшедших “Крейцерова соната” – и прогремел на весь мир. А до того, хотя он уже давным-давно написал “Войну и мир”, весь мир его и знать не хотел. И даже Нобелевской премии не дали.

Так или иначе, но Остапу Оглоедову, который любил сравнивать себя с Львом Толстым, от Таниной славы были одни огорчения да боли в желудке.

– Так я и знал, – вздыхал дедушка Остап. – Ведь я ж говорил, что Танькин четырехпалый чертенок принесет одни неприятности. В точности, как Сталин.

Подошел какой-то юбилей радиостанции “Свобода”, и Остапа Оглоедова в числе прочих сотрудников наградили никелированным подстаканником с надписью “Будьте здоровы!”. Остап поставил его на столе и пил из него молоко, которое он употреблял как противоядие против всяких неприятностей и язвы желудка.

Вскоре после этого с Остапом приключился какой-то припадок. Он лежал, распластавшись, на грязном полу и стонал:

– Ох, сердечный припадок... Ой, это профессиональная болезнь всех интеллигентных людей...

Но врачи нашли у него воспаление язвы желудка. Пока Остап отлеживался в госпитале, подстаканник с надписью “Будьте здоровы!” одиноко пылился на его столе.



Следующaя глaвa
Перейти к СОДЕРЖАНИЮ